№9
декабрь 2010 -
январь 2011

Геннадий Григорьев

Солидаго

Сначала Глен решил, будто проснулся оттого, что кровать перестало трясти. Похоже, подумал он чуть позднее, прошло уже порядочно времени, а он слишком устал вчера, чтобы проснуться сразу. Глен прислушался. Никакого шума, только робкие всплески воды где-то невдалеке. От раза к разу они становились все тише, ускользая от слуха, и казались замирающим отзвуком сна.

Он попробовал потянуться, забыв, что не может себе этого позволить, – с его ростом он не мог здесь и ноги вытянуть, не говоря о том, чтобы раскинуть руки. Однако многие годы они с Корделией спали здесь вместе, и никто из них не жаловался. Приподнявшись на локте, Глен отодвинул кожаный полог крохотной спальни. Прозрачные потоки янтаря озарили часть кожаной стенки за его плечом, щелочки его сонных глаз и гусиные лапки морщин. Он улыбнулся, подумал: «Как же там, должно быть, холодно» и натянул на плечо сползшее шелковое покрывало.

Новый сентябрьский восход был похож на вчерашний закат – такой же алый и прохладный. Солнце словно боялось целиком показаться из-за скалы, подглядывая за его женой, рассекающей медленными движениями рук упругую воду горного пруда. Тяжелая зелень кустов искрилась под исчезающим налетом росы, редкие ясени замерли на горных склонах. Высокие скалы сомкнулись тесней, точно старались защитить женщину от света, скрыть от мира хотя бы еще на одно мгновенье правду о пепельной седине ее длинных волос.

Минуту он просто наблюдал, потом перебрался за огромное рулевое колесо, открыл дверь и спрыгнул на землю как был, в одних плавках. Корделия обернулась, и Глен увидел ее кокетливую растерянную улыбку. Он припомнил осень, когда эта улыбка впервые свела его с ума, а Корделия решила, что он остался все тем же мальчишкой, которого так легко смутить, каким он и был пятьдесят лет назад – несмотря на морщинки и веснушчатую бледность тела. Солнце окрашивало светло-желтую кабину Эмеривилля в алый персик, золотило лицо Глена и – она чувствовала это – ее плечи и волосы.

– Иди же сюда, – прошептала она, и по его коже пробежал приятный холодок, как когда-то в молодости. – Иди, скоро будет поздно.

– Поздно не будет никогда, – сказал он, не отрывая взгляда от ее глаз, и шагнул в холодную воду.

После он помог ей собирать цветы.

– Как тебе удалось найти это место?

Она подняла голову и тут же отвернулась.

– Когда-то очень давно я была здесь. До того, как узнала тебя.

«Возраст прибавляет этой женщине все больше шарма, окружает ее все большей тайной, – думал про себя Глен. – Какой же она будет, когда ей стукнет сто? Наверное, я не выдержу…»

– Здесь очень красиво, – сказал он. – Жаль, мы не заезжали сюда раньше.

– Может, и не стоит жалеть, – ответила жена. – Но это по-настоящему волшебное место. Здесь можно увидеть себя такой, какой мечтаешь себя видеть.

– Что-то я не пойму.

– Когда мне было пятнадцать, я видела себя красивой зрелой женщиной, любимой и почитаемой всеми мужчинами на земле. Я была здесь только раз. Судьба не обидела меня, я никогда не была дурнушкой, и многие… увивались за мной.

Она хохотнула и, присев на камень, стала рассматривать хрупкие нежные головки сорванных цветов.

– Что верно, то верно, – буркнул Глен, укорив себя за мысль, что сейчас ему стало проще в этом отношении.

– Ну а потом, – продолжала она, не обращая внимания на слова мужа, – все изменилось. Я встретила тебя, и моя жизнь обрела… вполне ясные очертания.

– Ты жалеешь?

Она опять посмотрела на него. Он стоял перед ней такой озадаченный, трогательный и жалкий с одним-единственным ирисом в руке, словно вся его счастливая жизнь оказалась на деле сплошным обманом. Корделия не заметила, как начала громко хохотать.

– Поэтому ты опять приехала сюда, – заключил Глен. – Ты думала, я не проснусь, пока ты опять не выедешь на шоссе. И ничего не скажешь мне.

– Да нет же, нет, – проговорила она, сдерживая смех. – Вовсе нет, как ты мог такое подумать! Это волшебное место. Я хотела показать его тебе. Просто не стала тебя будить. Ждала, пока ты сам…

– Мы должны быть уже в Калифорнии.

– Теперь ты жалеешь?

– Нет… Я не понимаю… Просто не возьму в толк – что все это значит?

– Разве тебе было плохо? – Она смотрела на него, как голодная львица, готовая растерзать за неправильный ответ.

– Мне было хорошо, – честно сказал он, умолчав о том, насколько хорошо ему было.

– Ты ничего не замечал?

– Да, – подумав, ответил Глен. Он немного боялся ее обидеть. – Было что-то… Я не могу этого объяснить.

Повисло долгое молчание. Наконец она встала и осторожно вынула ирис из ладони Глена.

– Именно поэтому, – сказала она. – Не пытайся объяснить. Может быть, мы больше никогда сюда не вернемся.

Спустя несколько минут Глен подошел к Эмеривиллю. Корделия закрепляла букетик у стойки ветрового стекла с пассажирской стороны. Другой букетик уже украшал противоположную стойку.

– Странно, – сказал Глен. – У нас позади сто тридцать кубических ярдов свежих роз, а мы украшаем наш дом этими сорняками.

– Это не сорняки. Но и не мои любимые цветы.

– Никто, кроме меня, не знает, какие твои любимые.

– Да, только ты.

Наблюдая за тем, как старательно она вставляет цветы в хрустальные бутылочки с водой, он заметил в ней новую перемену. Светило солнце, и она была прежней, хорошо знакомой ему Корделией. Глен не знал, рад он этому или нет. Мысль эта вселяла в него странное тревожное чувство; он даже вспотел, безуспешно пытаясь избавиться от своих домыслов, а потому обрадовался, что пришла пора снова продолжить путь.

Корделия села за руль. На ней была легкая кофточка и шорты из обрезанных джинсов, обнажавшие погрубевшую кожу худеньких ног. Ноги эти отлично справлялись с тугими педалями, как и руки – с рулем и рычагами. Глен смотрел на жену с откровенным восхищением. Он не знал никого, кто управлялся бы с их работой лучше. Корделии природой было дано то редкое сочетание качеств, что заставляет мужчину вдвое сильней любить женщину, и не просто любить, а зависеть от нее. Его жена была с ним очень нежной, но, когда требовалось, она могла встать над ним, дать ему оплеуху до того, как жизнь, не церемонясь, согнет его пополам, – и тем спасти от неминуемого провала.

Без лишних споров Глен признавал и ценил ее силу, как Корделия ценила его покладистость и понимание. До встречи с ним она начала уже думать, что мужчинам эти качества вовсе чужды. Поэтому их с Гленом образ жизни, который немногочисленные «нормальные» знакомые находили унылым и угнетающим, никогда не казался ей таким. Она сразу приняла его в обмен на возможность построить жизнь иначе, за долгие годы так и не задумавшись, было бы ей при этом лучше или нет. Порой в мотелях Глен ронял слезу перед телевизором, где крутили какой-нибудь фильм из его детства, а она курила, много и без опаски, потому что ее зубы все равно не желтели – только голос немного садился, но такие пустяки вряд ли заслуживают внимания.

На склоне лет они в совершенстве научились принимать особенности друг друга и даже вовсе перестали ругаться. Из-за этого им подчас становилось скучно, и тогда они выдумывали повод для ссоры, чтобы вернуть старые времена. Не так много изменилось в их жизни с первой встречи. Может, только их дом. Теперь здесь были два кресла, обтянутых, как стены и потолок, ягнячьей кожей, до того тонкой и нежной, что казалось, сквозь ее сизый мрамор видно синеватую кровь, бегущую по венам.

– Ты думаешь, это правильный поступок? – спросила Корделия мужа. Голос ее прозвучал, как взмах крыльев чайки в тихом морском небе перед прибоем. За окном расстилалась желтая пустыня. Редкие гранитные монолиты взмывали вверх, вставая из песка.

– Разве мы можем поступить по-другому? – ответил Глен. – Она наша дочь. А мы ее родители.

– Разумеется, но… ты не понимаешь. Правильно ли это по отношению к Лите?

Глен задумался: он понял, что имеет в виду жена. С испугом он приметил капельку пота на ее виске. Корделия смотрела вперед, не моргая. Ее тонкие жилистые пальцы нервно постукивали по рулевому колесу.

– Давай… – начал он, но спазм в горле не дал ему договорить. – Давай попробуем.

– Мы уже пробовали не однажды. Меньше, чем следовало, – но все же немало.

– Это будет последний раз. Нет – значит, нет. Тогда оставим ее в покое.

– Хорошо, – вырвалось у нее слово, близкое к безысходному вздоху плача.

Глен понимал, что должен успокоить жену. Чем меньше оставалось ехать, тем сильней она волновалась. И за сигаретной пачкой ее рука не тянулась. Он сказал:

– Люблю эту дорогу. Здесь все осталось, как в те времена, – помнишь?

Он улыбнулся. Она кивнула. Они проезжали пустынные земли, без жилья и заправочных станций.

– Кажется, всё вокруг – из печенья, не находишь? Сплошные крошки печенья, горы сладостей, взрытые гигантским совком. Кто-то здесь вдоволь полакомился, нам бы так... – Он вдруг представил, как она отвечает самыми страшными словами, какие он мог услышать за всю их жизнь: «Я уже сыта всем по горло» – и поэтому добавил:

– Лишь бы кишки не слиплись.

Корделия усмехнулась, чтобы не обидеть его.

– Я тоже ее люблю. Это третье место, где не чувствуешь времени.

– Третье? – удивился Глен.

– В одном ты уже был утром.

– Ясно. Но где, в таком случае, еще одно?

– В Небраске.

– В нашей старой Небраске? Ты и о нем никогда мне не говорила.

– Однажды я покажу его тебе.

Корделия протянула руку к полочке над стеклом, но не для того, чтобы достать сигареты. Она включила радио, настроенное на местную волну, передающую джазовые стандарты. Тесное пространство наполнил голос Эллы Фицджеральд, исполняющей песню «Помечтай немного обо мне». От него веяло приятной прохладой; она смешалась со струйкой теплого ветерка, разгоняющего по углам медовый запах ирисов.

На перекрестке со скоростным шоссе Корделия нажала на тормоза. Мимо промчалась спортивная японская машина последней модели. Жена взглянула на Глена – он мотал головой, обхватив ладонью лоб.

– Похоже, место, где не замечаешь времени, кончается здесь, – сказала она и надавила на газ.

Они добрались до города, когда дома и заборы уже отбрасывали вытянутые тени на позолоченные солнцем тротуары. Менеджер по приему заказов встретил их у задних ворот большого супермаркета. Выбрав момент, когда он отлучился с накладной, Корделия шепнула на ухо мужу:

– А если мы… купим все? Пока не поздно?

Глен уставился на нее так, словно она предложила ему все тут взорвать, но его ответ не удивил Корделию. Он скорее подтвердил ее ожидания.

– Я думал об этом. Но, по-моему, это лишнее. Она неправильно поймет – тебе разве так не кажется?

– Ты прав. Сделаем так, как решили.

Два дня назад они решили подарить дочери на день рождения огромный букет цветов. Действительно огромный, который отхватит солидную часть пола в гостиной. Выбор объяснялся просто: они хотели поздравить дочь, но не дарить ей никаких вещей, чтобы не отягощать ее лишний раз памятью о себе. Цветы красивы, но пройдет немного времени, они завянут, и Лита выбросит их. Возможно, она сделает это сразу после их отъезда… Но они решили попробовать еще раз. Они надеялись, что сегодня им, может быть, не придется уезжать. Хотя бы не сегодня вечером. О большем они не мечтали.

На внушительную корзину с благоухающим букетом роз редких изысканных оттенков Глен смотрел с отвращением.

– Нет, – сказал он, – мы не будем дарить ей эту клумбу.

– Ты прав, – подхватила Корделия. – Даже это ужасно пошло. Как я сразу не поняла.

Они выбрали простенький букетик – всего из трех красных роз. На улице Глен остановил такси и дал водителю адрес.

– Не переживай. – Он обнял жену и склонил голову к ее мягким седым волосам. – Все будет нормально.

Лита жила в небольшом одноэтажном доме за городской чертой. Перед ее замужеством, как и после ее развода пятнадцать лет назад, они хотели купить ей жилье попросторнее в родной Небраске, но она предпочла позаботиться о себе сама, чем всегда и занималась, – так она любила повторять при каждой встрече. Последний раз они виделись, когда приезжали навестить детей от первого брака Литы, еще до того, как она переехала. Ежегодно перед днем рожденья они отправляли ей почтой какой-нибудь подарок – настенные часы, вазу, цепочку или что-нибудь вроде того, – всегда прикладывая письма. Каждое из них неизменно оставалось без ответа. Сегодня Лите исполнилось сорок лет.

– Заходите, – сказала дочь и впустила их в дом.

Глен с любопытством осматривал гостиную, стараясь найти среди украшений что-то из их с женой подарков. Корделия держалась спокойно, но глаза ее оставались опущенными. Ей хотелось провалиться сквозь пол. Она и подумать боялась, во сколько раз глупее они выглядели бы с той жуткой корзиной. Ее охватило нестерпимое желание взять мужа за руку и увести, и она не могла признаться себе наверняка, какое из желаний пересиливало – это или же обнять дочь и расплакаться.

– А у тебя здесь мило, – заметил Глен тоном редкого, но желанного гостя.

– Стараюсь содержать дом в чистоте, – произнесла Лита, словно отчитываясь перед санитарной комиссией. Цветы она положила на круглый столик возле окна.

– А где же?.. – начал Глен, но Лита перебила его:

– Мои мальчики приедут с минуты на минуту. У них тренировка.

– Что – только мальчики?

– Да, – вздохнула Лита, но в этом вздохе не чувствовалось сожаления. – Мужа у меня больше нет. Опять нет…

Она неловко рассмеялась.

– О, мне так жаль, – не удержалась Корделия. Теперь она точно знала, что хочет обнять дочь, но тут же поняла, что Лите это не нужно.

– Да брось. Дело привычное.

В доме было темно – пора зажигать свет. Из кухни доносился аппетитный запах пирога.

– Хотите остаться на ужин? – спросила Лита и зевнула.

– Сегодня у тебя день рожденья, – ответил Глен. – Тебе решать, останемся мы или нет.

– Можно только один вопрос? – Лита подобрала юбку на кресле и как-то внезапно оживилась. – Вы сюда приехали только потому, что у меня день рожденья, или также и по работе?

Корделия инстинктивно дернулась, и Глен сдавил ее ладонь своей.

– Понимаешь… – сказал он. – Конечно, мы приехали из-за тебя.

– Ну, вы ничего сюда не везли? Или?..

Она выжидающе смотрела на родителей

– К чему этот вопрос? Сегодня у тебя…

– Так я и знала! – вскричала Лита. – Чтоб вы явились сюда, не заработав заодно лишнего грёбаного доллара – нереально! Невозможно! Такого не бывает! Я знала, я знаю вас! Вы не можете просто навестить дочь. Нет, вы не зарабатываете заодно – вы приперлись сюда заодно!

– Лита, девочка… – заговорила Корделия тихо, едва слыша собственный голос.

– Черта с два я замолчу! – кричала дочь, и ее лицо, сохранившее черты того ласкового ребенка, которого помнила Корделия, покрывалось багровыми пятнами. – Ничего больше от вас я не ждала! Вас всегда интересовали только деньги! Вы помешаны на них, вы даже не хотите купить себе дом, вы похожи на двух маньяков, получаете немыслимый кайф, горбатясь на старости лет ради лишнего бакса, – и для чего? На что вы копите, скажите? Только не говорите, будто собираетесь завещать все Красному Кресту или, чего доброго, моим детям!

Глен молчал, крепко сжимая пальцы Корделии. Она сама не могла проронить ни слова; оба знали, что дочери доставляет удовольствие их беспомощность.

– Вас разве приглашали? – не унималась Лита. – Кто вам сказал, что вас хотят видеть? Решили поддержать в трудную минуту своими драгоценными сбережениями? Дать совет, как следует жить?

– Мы только хотели проведать тебя и мальчиков. Разве для этого нужно…

– Нужно ли для этого приглашение? Черт возьми, нет! Проблема в другом. В том, что вы приезжаете, только когда вам взбредет в голову. Или, скажем, на юбилей – ваши дорожные бумажки приучили вас к формальностям, не так ли? Вы всегда являлись, когда вздумается. И в детстве я не слишком радовалась, если вы приезжали на денек, – я притворялась, ясно? Притворялась! Твоя сестра была мне матерью, а не ты! Она вырастила меня, ее, а не вас, я пригласила бы сегодня, будь она жива. Недолго ты со мной сидела, мамочка! Тебя хватило только на пять лет, а потом вы даже дом продали после того, как она забрала меня к себе. У вас ничего, кроме гнилой телеги, не осталось в вашей треклятой жизни! Я не знаю, на что вам эти тысячи баксов, и знать не хочу! Но только не надо совать их моим детям, когда меня нет рядом! И я не хочу, чтобы вы оставались здесь до того, как они вернутся. Они вернутся скоро.

Глену потребовалось сделать невероятное усилие, чтобы встать с дивана.

– Лита, – сказал он и шагнул к своей всхлипывающей дочери, но она отмахнулась от него. – Я хочу объяснить тебе все. Мы виноваты, но мы признавали это не один…

– Глен, не надо, – неожиданно услышал он за спиной твердый голос жены. – Пошли.

– Я не могу оставить мою… Лита, прошу.

Он протянул дрожащие пальцы к подергивающемуся плечу дочери, но Корделия взяла его за руку и резко оттащила прочь.

Порывы соленого ветра, невидимые всадники, подгонявшие волны, налетали на ночной пляж. На песке у догорающего костра, прижавшись друг к другу, сидели два старых человека. Позади них стояла большая старая машина с маленькой тесной кабиной, похожей на щенячью голову с печальным выражением морды. Когда костер догорел, никому из двоих не пришло в голову разжечь его заново. Тем более, что разжигать было нечем. Небо заволокло туманом, таким тяжелым, что трудно становилось дышать. Возможно, где-то высоко над этим туманом падали звезды. Возможно, кто-то на другом конце океана даже загадывал желание, которое в скором времени сбудется – или нет. Как повезет. Например, встретить кого-нибудь, с кем не захочется расставаться ни на один день в жизни.

– Куда ты смотришь, Глен?

– Никуда. Никуда – это там, куда ты не можешь заглянуть, дальше, чем позволяет зрение. И чем темнее ночь, тем оно ближе.

– Перестань, дело того не стоит. Мы тут ни при чем.

– Понимаю. Просто соленый ветер... Ты же знаешь, мои глаза его не выносят.

– Можем уехать прямо сейчас. Ну его.

– В чем-то она права.

– Она во многом права, но мы давно уже пробовали наладить с ней отношения. Что, по-твоему, нам еще надо сделать, чтобы она нас простила? Хватит. Второй раз я не буду бросать работу.

По спине Глена прокатилась волна страха.

– О чем ты говоришь?

Корделия не ответила.

– У нас заказ, – напомнил Глен. – И он не последний.

– Ты знаешь, что это ложь. Мы едва находили работу в последние несколько лет. Никто не хочет доверять людям, из которых сыпется песок.

– Мы не такие.

– Ну и что? Скажи это им. Ты два года ездишь нелегально, без лицензии, у тебя гипертония и Бог знает что еще, и однажды ты попадешься, если не смиришься с тем, что пора завязывать. Через неделю истекает срок моей лицензии. Не пытайся обмануть время, никуда от него не денешься.

– Сегодня я видел тебя другой.

– Это был сон. Просто сон, как и вся жизнь. Наша совместная жизнь.

– Звучит забавно, не находишь? «Совместная». Другой я не помню. Мы расставались с тобой хотя бы на день?

Корделия улыбнулась.

– Нет. Такого не было.

– И что мы будем делать без работы? Ни Лите, никому другому не объяснить, что мы занимаемся этим не из-за денег. Конечно, мы немало вложили в Солидаго. Но это крупица по сравнению с тем, что скопилось у нас за все время.

– Зачем ты напомнил? Я сейчас начну смеяться. Как ты над ним корпел во время реставрации, удлиняя раму: «Длиннее, еще, она должна быть еще длиннее!» Как ребенок. А все эти хромированные штучки…

– И цвет…

– И цвет.

Голос Корделии стих, словно ее могли подслушать.

– Ты потратил три месяца и кучу денег, чтобы вывести этот цвет. И у тебя получилось. Он еще прекраснее, чем настоящий цвет золотарника. Глен… Сколько раз я уговаривала тебя выставить Солидаго на конкурсе красоты… Мы бы сорвали кучу призов за эти годы.

– Все равно, никто не оценит результат лучше тебя. Да и потом – куда бы мы девали призы? У нас ведь нет ни дома, ни достаточно сумасшедших родственников.

– Теперь нам придется купить дом, чтобы не загреметь в приют.

– Нет… я не смогу жить в доме. На одном месте! Лучше купить трейлер с большим гаражом на колесах.

– Как угодно. И принимать участие в конкурсах…

– Вот уж нет! – перебил он ее. – Я не собираюсь становиться стариком, кочующим по выставкам!

– Что здесь такого? Ты как глупый юнец, боящийся школьного бала! На дворе третье тысячелетие, машине стукнуло полвека, очнись! Это антиквариат, многие захотят посмотреть…

– Пусть смотрят так, я ни от кого не прячусь. Но в зоопарк играть не собираюсь. Мне плевать, какой сейчас год. К тому же ты забыла – у нас больше нет денег. Наступило молчание. Он в последний раз посмотрел на пепел костра, должно быть, зеленоватый при свете дня. Волны налетали сильнее, почти докатываясь до их ног, соленые брызги оседали на лицах.

– Да, она во многом права, – сказала Корделия серьезным, почти обреченным тоном.

Глен устало кивнул в ответ. Прошло много времени – больше чем достаточно, чтобы случилось нечто, способное изменить судьбу, – прежде чем он спросил:

– Ты мне покажешь то место в Небраске? Топлива хватит.

Она посмотрела на мужа. В ее глазах отразился мягкий лунный свет.

Следующей ночью они остановились в Колорадо. Слабеющие руки Глена обнимали тело Корделии под шелковым покрывалом. Было тесно. Но так тепло, как сейчас, им не было ни в одном номере для молодоженов, которые они снимали иногда в мотелях на годовщину свадьбы.

– Помнишь ту холодную ночь в Вермонте? – спросил Глен жену. Корделия уже почти спала, но нашла силы ответить:

– Конечно. Переполненные мотели, ужасный мороз... Если бы не та ночь, не появилась бы Лита. Спокойной ночи, Глен.

– Спокойной ночи. Я люблю тебя.

Утром они были в Небраске. Глен чувствовал себя превосходно, и в то же время сердце его учащенно билось, как перед первым свиданием. Он был уверен, что они в Небраске, – так говорила Корделия, и он вроде бы даже заметил пограничный щит у дороги. Сперва все выглядело так же, как в родных местах Глена, но жена указывала ему странный путь – это было совсем близко от его старого дома, но за холмами начались пейзажи, ничуть не похожие на привычные.

В звенящем воздухе чудилось пение целых птичьих стай, которых тут не могло быть, потому что на десятки миль кругом не росло ни единого дерева. Впереди он видел желтые поля под высоким синим небом и ругал себя за то, что раньше не подозревал о такой красоте. Светлая желтизна лугов казалась ему столь яркой, что даже седина жены могла отразить ее в себе. Волосы Корделии стали такими же, какими были в день их первого знакомства. И вновь он обругал себя крепким словцом – разве мог он забыть, что именно здесь и произошла их встреча? Странное предчувствие, что где-то в поле он отыщет ручей, тогда заставило его остановиться у дороги – и идти, идти сквозь душистые заросли солидаго, пока он не встретил за пологим холмом Корделию, собиравшую цветы. Тогда он подумал: что она делает здесь, так далеко от городов и дороги, ведь золотарник растет везде, – но не придал этому значения. Ее красота заворожила Глена. Он помог ей собрать букет, и они больше не расставались. Ни на год, ни на месяц и ни на день. Никогда.

Он свернул с шоссе в том самом месте. Тяжелый Эмиривилль вполне мог проехать по лугу на многие мили вперед, если двигаться очень осторожно. Перед ними клубилась и сверкала таинственными искорками волшебная прозрачная шаль, сплетенная из солнечного тумана и цветочной пыльцы. Добравшись до места, где некогда он думал найти ручей, Глен остановил машину. Он спрыгнул на землю и оказался по пояс в цветах золотарника. Открыв дверь с другой стороны, он опешил от увиденного: Корделия была так же молода и красива, как много лет назад. Он помог ей спуститься, чувствуя прежнюю силу в руках.

– Вода там, – сказала она и побежала вперед.

Глен догнал ее у ручья. Утолив жажду из хрустального источника, они пошли дальше. Постепенно все стало предельно ровным и желтым под небом во весь круглый горизонт.

И потом они долго кружились, пока не упали без сил на теплую землю.

Greyhound © 2008
Solidago

[ Назад ]