№9
декабрь 2010 -
январь 2011

Ирина Попова

Куба рядом. Заключение

[Гавана]

И вот, наконец, Гавана.

Гавана.

Я напишу это еще раз.

Гавана.

Или, как произносят кубинцы, «Лявана».

Я счастлива, что попала сюда именно в конце своей поездки. Я надеялась, что теперь-то, проболтавшись три недели по этой пыльной стране, после простодушной Санта-Клары и расцвеченного музыкального Сантьяго, я смогу избежать типичных восторгов туриста.

Сначала я хотела вообще ничего не писать про Гавану. Потому что, так или иначе, это будет похоже на информацию из туристического проспекта. Хуже того: я не нахожу слов даже для этого. Гавана слишком невероятна. Слишком не поддается описанию. Очень концентрированный бульон. И сколько ни пробуй, непонятно, из каких ингредиентов он состоит.

Стены крайней степени обшарпанности – именно так, как я люблю. Дома уже не подлежат реставрации и похожи на стариков, которые не скрывают своего старения, а находят в нем что-то особенное, и смотреть на них не мерзко, а наоборот, любопытно.

Когда я въезжала в город, у меня не было сомнений, куда ехать прежде всего. Конечно же, к Капитолию. В этой громаде нет ничего кубинского, как в Исаакиевском соборе нет ничего русского, и непонятно, чем то и другое так привлекает туристов. Может быть, именно тем, что в реальности они еще громадней и абсурдней, чем на картинках в глянцевых путеводителях.

Мое короткое пребывание в Гаване как-то само собой разделилось на три части: бессмысленные брожения, официальные поражения и сумасшедшие люди.

[Бессмысленные брожения]

Большую часть дня я просто брожу по Гаване, маленькая и потерянная, как будто заколдованная этим городом. Мое время заполняют уличные перекусы за национальную монету, изучение карты и попытки измерить шагами волшебство места.

Слоняться по Гаване очень приятно и атмосферно, особенно в то время суток, когда солнце еще не начало или уже прекратило печь. Первое, что я увидела, отойдя от громадного штемпеля-капитолия, были Китайские ворота. Ворота Расемон, сразу же назвала их я. А за ними – китайский квартал. Не то чтобы в нем жили одни китайцы, но они тут есть. Удивительно: и до Кубы добрались. Здесь есть целая улица, состоящая только из китайских ресторанчиков и лотков со сладостями. Думаю, это единственное место в стране, где продается несколько видов пирожных, и ни одно из них не напоминает булку с гоголь-моголем сверху.

Здесь же стоит очередь за дешевой едой, которую накладывают в специально свернутую картонную коробочку. Пока ты ешь, на коробочке прорисовываются жирные пятна от жаренного на масле риса. Порция стоит десять песо. Скорее всего, когда на Кубу придет капитализм, этого уже не будет, как не будет многих прекрасных маленьких вещей, родившихся в изолированном от остального мира государстве.

Первые люди, которых я встретила в этом городе, были какие-то русские блондинки. Они, как и я, ошивались вокруг Капитолия. Решив сфотографироваться, одна из них прислонила зад к блестящему розовому кадиллаку, но тут же попала в объектив моей камеры. «Эй, смотри, какая дура, она твою фотку сфоткала», – прогундосила ее подруга с ужасным ростовским выговором, думая, что никто вокруг ее не поймет. Я обернулась и сказала: «Сама дура». И ушла. Вот теперь понимаю, что значит встретить за границей соотечественников.

Похоже, все иностранцы концентрируются в зонах отелей и кафе. В каждом таком заведении вежливые официанты разносят мохито на предельных скоростях, а колоритные музыканты поют настоящие кубинские песни. Поют хорошо, словно ты слушаешь пластинку того самого клуба «Буэна виста». И мне тоже захотелось послушать.

Я зашла в кафе и села за пустой столик. Вся веранда была украшена огромными растениями, которые казались пластиковыми. Я посмотрела меню и заказала стакан подогретого молока за один кук. Есть не хотелось, а холодное питье мое слабое горло отказывалось принимать. Через несколько минут приятного музыкального ожидания официант в белоснежной рубашке вынес мне прозрачный высокий стакан, наполненный белым. Сверху бултыхалась маленькая желтоватая пеночка, от каких сильно тошнило в детстве.

Кубинские песни, под которые я пила молоко, были настолько прекрасны, что даже пенка проскочила на ура, и горлу полегчало.

Тем временем все приличные иностранные гости разошлись, и я осталась единственным посетителем. Музыканты продолжали играть. В перерыве трубач подошел и спросил, какая музыка мне нравится. Горячая сальса? Томное фламенко? Настоящая кубинская трова? Я растерялась. «Мне нравится старая кубинская музыка». И они зарядили «Гуантанамеру», поглядывая на меня, подмигивая и изо всех сил стараясь угодить.

Целый оркестр из пяти человек играет для меня песни на заказ…

Это было слишком. Я не могла спокойно слушать и наслаждаться, чувствуя себя какой-то барыней или рабовладелицей. Оставив чаевые, я ушла, и в ту же секунду музыка смолкла. Наступила тишина, музыканты стали складывать инструменты, а я снова вышла на раскаленную шумную улицу.

Гавана – огромный город. Чудовищно огромный. Расстояния здесь такие, как в обычном месте были бы от одного поселения до другого.

Я остановилась у Ганди из «Клуба гостеприимства». Целый день пыталась дозвониться до кого-нибудь из знакомых, но не сумела. В этой стране вообще трудно с телефонами. Сотовый – редкость, почти роскошь, он невероятно дорогой. Домашний телефон есть у каждого пятого или десятого, и звонить обычно идут к соседям. Телефоны-автоматы принимают карточки и очень редко – монеты. Где достать такую карточку, за время поездки я так и не поняла. Один парень в Гаване увидел мои телефонные мучения и написал мне номер своей карты, по которой можно было бесплатно звонить до конца месяца. Как это получается, ума не приложу. Безлимитный тариф?

Дозвониться удалось только до Ганди, и это большое счастье, потому что более умного и толкового человека я вряд ли могла бы встретить во всей Гаване. Ганди – молодой учитель, окончивший университет. Он один из немногих, кому разрешено легально путешествовать по миру. У Ганди дома есть Интернет, так как его мама – медсестра, а медикам подключают домой бесплатный Интернет с доступом на электронную почту и специализированные сайты. Так вот, мой друг смог поучаствовать в нескольких международных молодежных конференциях, недавно вернулся из Кении. Благодаря путешествиям его горизонт сильно расширен, а знание английского – безупречное. Поэтому с ним было легко.

Правда, он живет на окраине, куда очень трудно добраться. Улицы нет на карте, и никто из местных не знает, где она находится. Так что лучше было бы мне запомнить дорогу с первого, а не с четвертого раза… Дом его тоже не имеет номера, а просто называется «Здание коммерции и гастрономии» в честь скромного магазинчика на первом этаже.

Ганди со своими друзьями хотел утром поехать к морю, и я решила чуть позже к ним присоединиться.

Но когда я собралась на пляж, то поняла, что попасть туда довольно сложно. Надо выехать из этого злополучного района Кохимар (о его существовании не знают даже некоторые таксисты) в центр города, там приехать на автовокзал, сесть на специальный автобус номер четыреста, но сперва найти, где он останавливается (никто не может толком объяснить). И наконец, найдя это место, ты должен отстоять очередь, чтобы получить специальную картонку с номером. При входе в автобус водитель убеждается, что ты получил картонку, и что у тебя правильный номер, и черт знает что еще, и лишь тогда берет с тебя плату за проезд (какие-то смешные деньги, кажется, полпесо) и пропускает в салон. Я не сразу поняла эту запутанную систему и подошла к автобусу, минуя длиннющую очередь за картонками (какие, к черту, картонки? Зачем?), но водитель меня с позором прогнал, и все вокруг смеялись, а кто-то сочувствовал и давал «дельные» советы. Так я познакомилась с хромыми венесуэльцами, потому что они тоже не знали этой системы, но отнеслись к ней гораздо более терпимо, чем я. Оказалось, венесуэльцы и люди из других бедных латиноамериканских стран приезжают на Кубу, чтобы пользоваться местной бесплатной медициной. Фидель объявил международную программу по приему больных, не имеющих средств на платное лечение. Кубинская медицина действительно считается передовой. Я вспомнила Леонардо из Сантьяго, который разрабатывал какое-то суперновое медицинское оборудование.

На ушах своих венесуэльских знакомых я обнаружила маленькие пластыри: значит, хромоту теперь тоже лечат иглоукалыванием. Китайские методики пользуются успехом на Кубе.

«А вы видели парк Ленина?» – почему-то спросили меня венесуэльцы. Действительно, в Гаване есть парк имени Ленина. Только зачем он мне? Парки Горького, библиотеки Ленина, станции метро Челюскинцев у меня еще на родине вызывали сильную скуку.

До пляжа я все-таки добралась. В автобусе номер четыреста ехала модная кубинская молодежь. Всю дорогу они пели хиты в стиле регги-тон, которые знали наизусть.

Пляж именовался «Тропикоко», по названию огромного отеля, расположенного поблизости. Когда позже я сказала об этом моему старику, он долго смеялся. Наверно, потому, что раньше он работал в лучшем кабаре «Тропикана», а «Тропикоко» – это какая-то пародия. Так или иначе, мой путеводитель очень не советовал никому останавливаться в этом отеле, да никто, собственно, и не собирался…

Ганди и его друзей на пляже я так и не нашла.

С одной стороны были тростниковые навесы, под ними – дорогой ресторан. Рядом на песке стояли музыканты с полным набором инструментов: контрабас, джамба, гитара – и играли традиционную такую трову, тоже полный набор: “Guantanamera”, “Hasta siempre comandante”, “Besa me mucho”, в стиле «Буэна виста», только очень посредственно, как могут играть пляжно-ресторанные музыканты. Так же, как у нас играли бы «Калинку-малинку» и «Очи черные».

Под навесом сидели пузатые кубинцы и обнимали девочек. К одному обычно прислонялись сразу по две-три. Я решила сказать пару слов, чтобы узнать, кубинец ли этот толстый дядька с золотой цепью. Он пригласил меня за стол, где было все: ананасы, блюда из красной рыбы, салаты с морепродуктами. Ни в одной семье, где я побывала (и даже в семье рыбака), люди не ели морскую рыбу, что меня удивило, ведь кругом – бесконечное море-океан… Видимо, рыба – стратегический запас страны, который простым смертным не продается. Даже курица поступает в магазины по особым дням, и вдоль улицы тут же выстраивается очередь. А тут – этот человек получает все по щелчку пальцев. Стройные девочки прижимались к нему крепко и хихикали.

Оказалось, он занимается системой rentcar, то есть проката автомобилей. Он назвал цены, и они оказались выше, чем в Европе, – наверное, чтобы не пугать чрезмерной дешевизной европейских туристов. Система работает при большом отеле, поэтому от клиентов отбоя нет. «Да, крошка?» – спрашивает он у девочки слева, той, что погрудастей, и кладет ей в рот дольку ананаса.

Слева от гостиничного пляжа на песке отдыхали «простые смертные», те, кто не собирался арендовать шезлонг за пять долларов. Какая-то компания подозвала меня и попросила сфотографировать их на память. Оказалось, это были мать и дочка, к которым в гости приехали мексиканцы. Они были без сомбреро, поэтому я не распознала их национальность. Один мексиканец собирался жениться на девушке и забрать ее с собой в Мексику, что всячески поощрялось ее матерью. Вообще, они были добрые-добрые и приторные-приторные: видно, что только что встретились. Мексиканец стал угощать меня теплым пивом (сербеска), но я предпочла «пепси», в которую уже успел налететь песок. Они расспрашивали меня о моей жизни. Мне двадцать два, и у меня нет жениха, и я даже не ищу. Как странно! И еще у них была еда из коробочки – точно такая, какую продают в китайском квартале. Они предложили мне, и я, после того как насмотрелась на настоящую еду в ресторане, села по-турецки и стала есть. Ерунда, что содержимое коробки полностью смешалось с песком. Вместе с рисом там оказались ужасные куски чичароне! Я с отвращением выплюнула это в песок и отказалась от попыток хоть чего-нибудь поесть в этот день. Потом речь зашла о музыке, они звали меня вечером пойти на традиционные танцы, но я сказала, что не умею танцевать сальсу. И тут мексиканец произнес: «Ты не пьешь, не куришь, не ешь, у тебя нет жениха, ты не танцуешь. Скажи мне, что ты делаешь на Кубе?»

После пляжа мне трое суток было плохо, я не могла встать с постели. Наверное, солнечный удар. И я подумала, что это просто глупо – целое утро ехать куда-то (еще хуже – лететь на другой конец планеты), чтобы валяться на солнышке, как огрызок, получать ожоги и солнечные удары. Почти все европейцы, которых я встречала, сгорали в первый же день и всю оставшуюся поездку ходили красные, как вареные раки. По возвращении это станет предметом гордости: «Я был на Кубе. Там такооое солнце, видите, как меня зажарило?»

Попила холодного – заболело горло, поносила фотоаппарат – заныла спина, побыла на солнце – получай ожоги, поела чего-то в гостях – приветствую тебя, понос… Эти вечные неприятности с собственным физическим телом сильно осложняют поездку. Под конец я была так изношена и утомлена, что стали невозможны ни радость от приключений, ни погружение в рефлексию по поводу увиденного.

[Официальные поражения]

Балетная школа. Это получилось гениально. У меня была идея показать самых разных девчонок Кубы – тех, кто работает в национальном балете, и тех, кто трудится в секс-индустрии. Про школу балета было написано даже в моем неинтересном путеводителе. Написано так: вы увидите шикарное здание балетной школы, а если вам повезет, перед вами промелькнут короткая юбка и стройные ножки. Я же решила проникнуть в самый центр мироздания – туда, где меня будут сплошной стеной окружать короткие юбки и летающие ножки. Я просто вошла, что-то насвистывая, как в мультфильмах Диснея. В футболке с Че Геварой, волосы чуть растрепаны, красный загар на лице, да и фигура совсем не как у балерины… Меня тут же затормозил охранник и вежливо спросил, какого черта. Я ответила, что направляюсь к директору. Мне указали на второй этаж. И вот я в святая святых. Иду по лестнице, которая шикарнее лестницы Эрмитажа и любой другой, виденной мной. Директор оказался очень занятым типом. Неизвестно, сколько могло продлиться ожидание. Я осталась одна в огромном коридоре. Сначала просто ждала, потом начала коситься на стеклянные двери: за ними мелькали ножки и эти девочки-мотыльки, девочки-феи и мальчики-эльфы. Потом я тихо встала и пошла по коридору, пошла, пошла, пошла, завернула за угол, и мне уже нечего было опасаться, я вошла в класс и достала фотоаппарат с таким видом: мол, я тут фотограф, буду вас сейчас снимать, но вы не обращайте на меня внимания.

В классе шли обычные занятия, девочки с будничными, ничего не выражающими лицами тянули и изгибали свои тела так, что у нормального человека треснули бы и сломались кости, прыгали высоко от пола, вытягивали носочки и вставали на цыпочки. Это все было как в волшебном сне. Ощущение такое, будто эти девочки даже ходят, не касаясь земли. Они красивы – как одна, на подбор. И ни одной негритянки, сплошь белые или благородно выглядящие мулатки.

На их лицах, несомненно, уже отпечаталось высокомерие. Они знают, что они – лучшие, или, по крайней мере, избраны, чтобы стать такими. Любая выпускница балетной школы автоматически попадает в национальный балет Кубы, а это не просто кое-что, это лучшая позиция, которую здесь может занять женщина. Аплодисменты, высокие гонорары, мировые турне, международная известность…

Очередной кабинет, все девочки в красных юбках, среди них одна – удивительная и гордая Сара. Она выглядит так, будто изначально на голову выше всех, будто ей суждено стать примой балета, именно ее ждут успехи и овации, томление поклонников и мировая слава. Она с удивительно прямой спиной, ступает как пава, и несмотря на то, что рядом есть девочки смазливее и правильнее лицом, из глаз ее сыплются такие искры собственной неповторимости, что начинаешь верить, будто она и в самом деле прекрасна. И все вокруг, мальчики, девочки и даже преподаватели, твердят: «Сара то, Сара се», а Сара только отвечает легким кивком и сразу отворачивается, чтобы подарить снисходительную улыбку кому-нибудь другому.

Меня взяла злость на эту Сару: «Что она о себе мнит? Она ведь даже не красива!» Но потом меня отпустило, и я почувствовала: «Она и вправду будет звездой»

И тогда я вспомнила бедную маленькую Сабину, племянницу Матео. Так старается, такая хорошая и прелестная, но у нее словно в глазах написано будущее: ей никогда не стать такой звездой.

После того, как я уже сняла все, что хотела, я вернулась к директору. Это был чернокожий сухощавый человек со скучающим лицом, никак не похожий на балеруна, а скорее на упоенного собственной значимостью бюрократа. И он сказал: «К сожалению, вы не можете снимать в нашей балетной школе без специального разрешения Министерства культуры» (но для этого нужно аккредитоваться в центре прессы, но для этого нужно получить журналистскую визу, что займет примерно полгода, и кучу всяких других бумаг, и так далее, и тому подобное до бесконечности, crazy system, чего они так боятся – я могу пойти на улицу и снимать проституток за 10 песо, вот вам и политика информационной безопасности, точнее, информационная блокада).

Я хотела ему это сказать, но лишь кивнула с наивным видом: «Аа-а, извините, я не знала». И спокойно свалила с полной флешкой фотографий.

Табачная фабрика. Она находилась слишком в центре, слишком на виду, была слишком тщательно отреставрирована, так что сразу становилось ясно: приманка для туристов. Куча толпящихся зевак в магазине с сувенирными сигарами и ромом. Это совсем не те сигары и ром, что продаются в уличных кафетериях на углу. Даже в таких вещах есть разделение: сигары для иностранцев и сигары для местных. «Чудесный аромат» и «горький дым».

Унылые кубинцы, выкрикивающие у входа: «Здесь дорого! Покажем, где дешевле!»

Я была уже достаточно раздражена, начала продираться сквозь эту безумную толпу, повторяя свое настойчивое “permiso” (разрешите). Толкнула девицу. Она отпихнула меня. Так продолжилась история моих неудач, потому что девица оказалась фабричной служащей, которая должна была стоять у входа и пропускать посетителей. Естественно, меня с моим большим фотоаппаратом и наглой мордой никуда не пустили. Хотя мимо меня сновали целые толпы экскурсантов. Сначала сказали: прийти позже. Я поболталась немного по китайскому кварталу, вернулась, и мне велели позвонить серьезному дяденьке с именем из мыльной оперы – Хосе Антонио, который должен дать официальное разрешение на съемку. Слушая в телефонном автомате длинные гудки и вежливое бормотание автоответчика, я представляла себе слезливую сцену в квадрате телеэкрана: «О Хосе! – Да, Мария? – Пропусти меня на табачную фабрику!»

Так и не дозвонившись, отправилась в другое отделение фабрики в совершенно другом районе. Напротив громадного здания сидели рабочие и курили сигары после трудового дня. Это значило, что я опоздала. Но люди колоритные, что надо. От прожженных старых негритянок с хриплым смехом до юных красоток, только что сошедших с клипа Puff Daddy.

Я познакомилась с низкорослым смешным парнем по имени Эрнесто Чупик (ха-ха, имя полностью соответствует виду). Он представился мастером какой-то бригады и обещал провести меня на следующий день.

А назавтра сказали, что сегодня суббота, все работают, но посетителей не пускают. Я поулыбалась охраннику, поговорила с ним пять минут и пригласила на дискотеку вечером. «С тобой – куда угодно. Хочешь в Россию – поедем в Россию!». Это была шутка, но он, видимо, отнесся к этому серьезно.

В понедельник я снова наведалась туда, но охранник был уже другой, я даже обрадовалась, потому что ни на какую дискотеку так и не пошла. Вместо того, чтобы незаметно пройти на фабрику вместе с группой туристов (шансы были пятьдесят на пятьдесят), я стала дожидаться своего несчастного Чупика, который наконец появился и закурил сигару, и мне пришлось в третий раз объяснить ему, что я хочу не просто войти, а еще и снимать.

В итоге меня все-таки провели внутрь, дали специального гида, который меня водил по цехам и что-то рассказывал, в то время как я снимала этих чудесных женщин, которые, может быть, всю жизнь жили и формировались именно такими, чтобы дождаться щелчка моей камеры. И где-то на пятой минуте вбегает испуганный Чупик и в истерике кричит: «Ты не можешь! Ты не можешь!» А я еще ничего не успела. Только я снова достаю камеру, как этот нелепый чупик снова дергает меня за рукав. В общем, вместо того, чтобы добыть мне малину, он мне ее испортил. И какую малину!

Потом я долго сидела в кабинете директора и говорила, что снимала только потому, что Хосе Антонио мне разрешил. Он отвечает: «Хорошо, но должна быть бумага. Ничего не поделаешь». Но невозможно получить бумаги, если ты уже здесь, и не с журналистской визой. Хоть об стену головой треснись. Чистой воды бюрократический бред. Мир, который они сами же придумали и сами в нем погрязли. Когда я наконец дозвонилась до Хосе Антонио, его голос оказался не сентиментальным и героическим, как в сериале, а таким нудно-вежливым голосом молодого человека, вершащего судьбы мира. Он сказал: «Извините, если вы не аккредитованы в МИД как журналист, ничем не могу вам помочь».

Столько усилий ради табачной фабрики, фотографии которой и так видишь в каждом путеводителе и буклете. «Табачную фабрику только дурак не снял», – давала мне напутствие моя руководительница по фотографии. Я оказалась полным дураком. Я не сняла.

В этот момент в голове сложилась волшебная фраза, не оставлявшая меня всю последнюю часть путешествия: «Вещи могут идти так, а могут – совсем по-другому». Это не объяснить и не прокомментировать, это аксиома. Ты можешь попасть в школу балета, а можешь пройти мимо, не зная, что там внутри. Ты можешь попасть на табачную фабрику, а можешь споткнуться о бюрократические препятствия. Нет никаких универсальных правил и никакой судьбы. Можно проскочить в игольное ушко и не попасть в большие ворота. Вариантов и комбинаций – сотни тысяч, и никогда не узнаешь, оказалась ли правильной твоя. Жизнь – как задачка, есть «дано», которое можно назвать судьбой, но есть также «найти» и «решение», которые ты должен определить сам.

Кабаре. Я искала, где бы сфотографировать проституток, чтобы как-то уравновесить сюжет с балеринами. Я встретила иностранных туристов, и они сказали: «Конечно, нужно пойти в кабаре. Там на каждого посетителя по три девочки рассчитано».

И я пошла.

Кабаре в Гаване сильно отличалось от того, что я видела в Сантьяго.

В Сантьяго – старые девицы в дырявых колготках, эти девицы всегда остаются после шоу в надежде выпросить у кого-нибудь из посетителей баночку пива. Каждая из них выглядела, как усталая учительница географии в провинциальной школе, по вечерам тягающая авоськи с продуктами.

А в Гаване – девочки-красотки, девочки – заводные куколки, привыкшие к общему вниманию и знающие себе цену. Они похожи на переросших мускулистых старшеклассниц, на которых директор школы неодобрительно косится за то, что они надели слишком пестрые платья с короткими пушистыми юбочками.

За столиками заведения расселись туристы. Ведущий нарочито приветливым голосом спрашивает всех: «Де ке паис ту эрес?» – «Из какой вы страны?». Раздаются разные ответы, здесь представлена вся география мирового процветания и благополучия. Нет, пожалуй, только королей мирового королевства – Соединенных Штатов.

«Де Руссия», – говорю я. Конферансье делает удивленную мину, посетители аплодируют, а ди-джей ставит «татушек»: «Нас не догонят».

Сюда могут приехать только лучшие, самые достойные, имеющие толстый кошелек и могущие позволить себе такой отдых. Кубинские девочки молятся на иностранцев и вьются вокруг них стаями. Сами же туристы словно ограждают себя невидимой стеной – экскурсовод возит их по городу, командует «посмотрите направо», «взгляните налево», в ресторанах им подают то, чего никогда не попробуют местные жители, в отелях им каждое утро меняют полотенца, и они смотрят на реальную страну через тонированные окна комфортабельного автобуса или такси.

Две престарелые сестры-англичанки с неправильными чертами лица наняли двух стриженых кубинских мальчиков-танцоров. Те должны развлекаться с ними и учить их танцам. Мускулистые мальчики с взъерошенными гелем волосами крутятся возле них, и старухи начинают казаться себе лет на двадцать моложе. Они изо всех сил стараются получать удовольствие – чересчур громко говорят и смеются, зажмуривают от радости глаза, когда слышат знакомую мелодию, пытаются танцевать «с огоньком», «чтобы запомнилось». Но вся эта радость иностранцев – какая-то вымученная, искусственная, напоминает попытки выжать сок из камня. «Я плачу за это, значит, я должен получать от этого удовольствие». Это называется «отдых».

И весь отдых состоит из четко определенного списка удовольствий. Еда, пляж, вечером танцы. Иногда экскурсии. Для самых интеллектуальных. Неинтересная и ненужная информация, которая забывается через два часа.

Для них играют музыканты, их возят блестящие автомобили, им поют певицы, им обольстительно улыбаются мальчики-жиголо, для них светят звезды. Но эти мальчики никогда бы не были с ними, если бы не деньги. Просто они работают как профессионалы и тщательно скрывают, что им за это платят.

Нет, я не завидую туристам, потому что вижу, чего все это стоит. Для себя я выбрала другой метод.

Девочки из ансамбля вышли на сцену, станцевали два танца, поворачиваясь на каблуках и виляя пестрыми хвостами платьев. Одни танцовщицы улыбались, как роботы (после этого обычно болят челюсти), другие сохраняли каменную мину, третьи разочарованно смотрели на полупустой зал, где немногие мужчины все были уже с дамами. Потом вышел конферансье и объявил, что, к сожалению, вечер заканчивается. А ведь все только начиналось! Иностранцы были не слишком расстроены – они сейчас просто пойдут в бар и проведут вечер за стойкой. Всем вернули по десять долларов за вход. «Я как раз собиралась уходить из вашего дурацкого кабаре», – подумалось мне.

В следующий раз я пошла в отель «Панамерикано» недалеко от того места, где жил мой друг Ганди. Ганди говорил, что все девочки-хинетеры собираются там по вечерам. Иногда там бывают дискотеки, и тогда шансы девочек на успех увеличиваются многократно.

Скучное здание отеля сразу показалось мне тем, что нужно. Дискотеки в этот день не было. В холле, в красных кожаных креслах, на фоне портретов революционеров с лозунгами, сидели три девочки в обычных для Кубы нарядах. Девицы ничем не были примечательны, разве что выглядели чуть более сальными и замызганными, чем другие. Даже курить у них получалось как-то по-особому вульгарно. Одна пошла в туалет намочить животик, две другие тут же последовали за ней. Такое бесцельное шатание из туалета в бар, затем в холл и обратно, долгое курение без удовольствия, перекидывание ноги на ногу, произнесение дежурных фраз, общая атмосфера усталости, разочарования и отсутствия смысла. Я пыталась их фотографировать, но в этом тоже особого смысла не было. Они тут же вставали в ряд и начинали позировать. В итоге они выпросили у меня по доллару, и я ушла.

У меня не вызвали сочувствия эти молоденькие девчонки. Я не увидела, как они ищут клиентов и как все происходит потом, но могла бы это представить себе более чем образно. Одинаковые комнаты со стандартными койками, раскрытый чемодан, из которого торчат вещи, кафельная ванная и быстрый, неинтересный секс… Все это как будто написано на лицах девочек, уже впечаталось в их глаза и вросло в кожу – какая-то несмываемая грязь.

По дороге назад со мной произошла еще одна история.

Возле отеля росли два гигантских дерева с извивающимися ветвями. Они были совершенно лысые, без коры, и кожа их чуть-чуть шелушилась. Мне захотелось влезть на одно из них и спокойно подумать под луной обо всем происшедшем и происходящем. Наверху я обнаружила, что именно на этих деревьях растут огромные гремящие бумеранги, которые я видела у шаманов и африканских танцоров. У шамана такая штука лежала на алтаре, и он объяснял: существует семь духов-ориш, у каждого свое имя, свой католический святой, свой цвет и свой музыкальный инструмент, при помощи которого этому духу служат, оказывают всяческие почести и уважение. Вот этот инструмент – для богини Очун. Он потряс удивительную погремушку, и внутри нее застучал маленький дождик.

Теперь я увидела полным-полно таких штук на волшебном дереве и решила забраться повыше, чтобы сорвать хоть одну. Но, как назло, дотянуться до них не получалось.

И тут подошли полицейские. Они сказали: «Немедленно слезай». Я подумала, что это снова тема с семенами и животными, которых нельзя вывозить из страны. Пришлось соврать, что я живу в этом отеле. Зачем на дерево влезла – хотела добыть сувенир для друзей, так как завтра уезжаю. Полицейские погрозили мне пальцем, сказали, чтобы я никогда больше так не делала, потому что это опасно. Потом один спросил:

– А сколько тебе таких штук нужно?

– Ну, две.

И он сам полез на дерево, чтобы сорвать эти штуковины. Я действительно увезла их с Кубы и раздала друзьям, сопровождая подарок байкой про добрых полицейских.

[Сумасшедшие персонажи]

Йоанка. Я сидела на ступеньке какого-то дома в старой Гаване и чистила руками едкий апельсин, когда заметила это нечто. По улице шла толстенная девица с кокетливой прической и в такой короткой юбке, что непонятно было, как под этой полоской материи можно что-то скрыть. Юбка была ядовито-фиолетового цвета и напоминала скорее оборочку, вставленную между двумя слоями жира.

Девушка несла в руке половинку тыквы.

«Проститутка?» – думала я. – «Но почему такая неаппетитная? Почему в этом районе? И почему с тыквой?».

Инстинктивно я оставила свой апельсин и двинулась за ней.

Она как-то странно отреагировала на мое «Привет, хочу с тобой познакомиться». Видимо, ей еще не приходилось слышать такие фразы от девушек. Хотя на Кубе чего только не может потребовать утонченная душа туриста…

Она посмотрела на меня подозрительно, потом оглядела мой фотоаппарат, болтающийся на плече в состоянии полуготовности, повернулась и пошла в другую сторону. Я настойчиво следовала за нею.

Чем-то ее внешность так запала мне в душу, что я захотела выяснить, где и как живет эта девушка, о чем думает и говорит.

В конечном итоге она расслабилась и приняла мое присутствие как должное. «Давай зайдем в супермаркет. Надо купить ребенку сухое молоко», – даже не предложила, а потребовала она.

На Кубе есть два типа магазинов – местных и импортных товаров. Местные лавочки выглядят более чем убого. На фоне портретов Че и Фиделя – полупустые прилавки, где уныло лежит три или четыре товара совершенно нетоварного вида. В большие мешки здесь насыпают рис. Как-то я решила купить маленькую упаковку компота, потому что умирала от жажды. Продавщица странно посмотрела на меня и сказала, погрозив пальцем: «Компотик – это только для детей. Выдается строго по талонам». Компотик! Им жалко компотика за 25 центаво для обезумевшего от жары человека!

Есть и другие магазины – где можно купить черное печенье «Нестле», соус и бульонные кубики «Магги», мягчайшую туалетную бумагу и консервы. Это лавочки иностранных товаров. Здесь все продается за куки и стоит дороже, чем в Москве. Белые сверкающие прилавки, красивые прозрачные витрины и… почти всегда пустое помещение. Сюда заходят иностранцы и богатые кубинцы. Иногда – и простые люди: дети, старики, женщины – но только чтобы поглазеть.

Девица привела меня именно в такой магазин. Положила свою тыквину на прилавок и стала выбирать: мне того, этого и вон того. Памперсы для ребенка, сухое молоко, сигареты, сникерс…

Я расплатилась за ее покупки, и мы вместе пошли к ней.

Дома у нее было сыро и темно. Точнее сказать, окон не было совсем, потому что с трех сторон к дому были прилеплены другие постройки, а с единственной открытой стороны располагалась дверь. Стены – просто серые бетонные плиты, замазанные на швах известкой. На стуле сидела еще одна девица и нянчила совсем крошечного младенца. Наблюдая за калейдоскопом сменяющих друг друга странных персонажей, я чувствовала себя немного Алисой в Стране чудес. У младенца не было поросячьего хвоста, как в кэрролловской сказке, но был огромный вылезший наружу пупок. Я впервые увидела, как выглядит грыжа. Чудовищно непривлекательно.

Моя новая подружка небрежно схватила ребенка, отчего он заорал, и принялась его нянчить и успокаивать, так сильно при этом тряся, что малыш так и не смог успокоиться.

– Что это с ним? – спросила я, указывая на пупок.

– Так и было. Таким родился.

– Но это же опасно для его жизни?

– Ну да. Опасно.

– Так надо, наверное, делать операцию?

– Ну да. Вроде надо.

– Так что же вы?!

– У нас нет денег на операцию.

– Так медицина же на Кубе бесплатная!

– Да, но он такой маленький, и ему нужен специальный уход. Этот уход стоит 10 долларов.

– И вы не можете заплатить 10 долларов, чтобы выжил ваш ребенок?

Конечно, я оставила этим девицам десять долларов. Они так хотели пива и так просили его у меня, что, боюсь, не дотерпели до операции и потратили деньги на что-то другое.

Оказалось, что обе они безработные. Йоанка, недавно родившая, когда-то мечтала стать проституткой, но явно не отвечала профессиональным требованиям. «Слишком жирная», – вздохнула сестра.

Йоанке всего девятнадцать, она не получила никакого образования, и вот теперь стала матерью-одиночкой. Она говорит, что ее парня забрали в армию, а как только он вернется, они поженятся, но у меня возникли большие сомнения в правдивости этой истории.

Ее сестра Йарили, двадцатидвухлетняя хинетера, тоже не слишком стремится к легальному заработку. Да, у нее есть образование, но чтобы работать по специальности, она должна была пройти двухлетнюю практику на государственном предприятии. А поскольку практики нет, то и работать ее никуда не берут. По ее тону чувствовалось, что она не очень-то и огорчена.

– Какие у тебя хорошие сандалии. Сколько стоят в России?.. Ты, наверно, скоро уезжаешь, подари их мне… А у тебя есть какая-нибудь одежда?.. А духи?.. Ты что, даже не взяла с собой духи? Ну хочешь, я за этим всем сама к тебе приду. Ты скажи, где ты остановилась…

– Найди мне русского жениха, – повторяла она. – Я хочу уехать в Россию.

– Но почему именно в Россию? Там не лучше, чем на Кубе.

– Хоть в Россию, хоть куда. Мне все равно. У меня нет жениха, я хочу жениха-иностранца.

И я представила себе зиму, дремучий подмосковный поселок, где, кутаясь в пальтишко, стоит на остановке не знающая языка негритянка, и ее медленно заметает пургой, а потом валят в сугроб хулиганы и закидывают снежками… засыпают снегом… в лучшем случае…

Или роскошное жилье какого-нибудь бизнесмена или деятеля культуры на Рублевском шоссе. Она ходит голая в одних хрустальных туфельках на каблуках, переступает шкуру белого медведя со страшно оскаленной пастью, несет на серебряном подносе два стакана рома к огромной кровати с балдахином. А на кровати – тщедушный лысый мудак, с кривыми волосатыми ногами, берет стакан, а потом говорит: «Вставай раком, сучка». Она не понимает по-русски, но делает, как он велит.

Нет, думаю, уж лучше как-нибудь в жаре и бедности, среди кубинских джунглей и тесных улочек, в вечно звучащей, опьяняющей, как ром, сальсе, – дискотеки и сербеска с такими же бедными, но зато своими и безопасными приятелями-мулатами…

Старик. Уже после чивирикских приключений с Рамоном и полицией я узнала, что Хемингуэй написал «Старик и море» в Гаване, а значит, и мне незачем было ехать так далеко. Потом я встретила удивительного старика. Конечно, он мало похож на героя хемингуэевской книжки. Он вовсе не рыбак и вовсе не так беден. Он пьет ром («рон») и не вынимает изо рта сигару. Его седые усы постоянно закручены вверх. Ему восемьдесят, но выглядит он как постаревший мумифицированный мальчик. У него идеальная осанка, но его походка напоминает походку окоченевшего трупа, который не то чтобы жалеет усилий на лишние движения корпуса, а просто не может их совершать из-за своей окоченелости. Он двигается по миру с доступной ему скоростью, но все время движется, так что начинаешь удивляться: сколько сил в этом человеке и как размеренно он научился их тратить!

Когда-то он был администратором лучшего в стране кабаре «Тропикана», а сейчас сторожит на парковке старые велосипеды и биси-такси. Он не имеет никакого отношения к революции, и никогда не имел. Революция ему скорее помешала. Но он относит ее к той же категории, что, например, жару или дождь. Не нравится – уезжай. А чтобы привыкнуть, надо просто не думать об этом слишком много.

Его квартира в старой Гаване завалена разнообразными, некогда шикарными вещами, теперь ставшими просто хламом. Там стоит очень странный, ни с чем не сравнимый запах – запах волшебного прошлого, запах зависания во времени, когда ты не знаешь, какое тысячелетие на дворе. Ты не знаешь этого, и тебе все равно. На стенах – календари 80-х годов из «Плейбоя», на них женщины с безумной химией, это не вызывает никакого сексуального чувства, просто дух времени, все равно что в музее разглядывать парадные портреты красоток времен да Винчи.

Валяются пыльные книжки позапрошлого века и потрепанные дурацкие детективы 50-х годов. Кругом большие бычки сигар и куклы – почти в каждом доме на Кубе белые куклы, покрашенные в черный цвет, это фишка эспиритуализма. Иногда черная краска отколупывается, и все это начинает выглядеть страшненько, но в целом довольно забавно.

Так вот, я встретила старика, когда прогуливалась. Шла мимо, фотокамера на плече и достаточно времени в запасе, что уже половина успеха. Сначала меня привлекла колоритная парковка, стены которой были исписаны странными фразами «Рок», «Туалета нет», «Есть собака». И я просто зашла.

«Какая собачка!» – это второй залог успеха, заинтересоваться какой-нибудь ерундой. – «А она не укусит? А можно сфотографировать?»

Почти никто на меня не среагировал. Я села на свободный стул и действительно стала щелкать собаку. Старик треплет ее за ухо. Потом к нему приезжают люди, ставить велосипеды или чинить разваленные авто. Все к нему уважительны, жмут руки и остаются перекинуться словечком-другим и покурить вместе. Приехал торговец цветами, в корзине его велосипеда начинали вянуть несколько непроданных букетов. Эти веники, конечно, достались мне, и теперь занимали руки, мешая фотографировать.

Но я поняла, что этот сюжет – ровно то, что я искала. И спокойно ждала, что произойдет дальше. Поток сам понес меня, и я расслабилась, будучи в максимальной степени собой.

«Эй, Нинья!» – крикнул старик собаке. Нинья – значит детка. Одинокий старик, который любит свою собаку, а она безумно любит его. Почему-то мне сразу показалось, что этот старик одинок, иначе и быть не могло. Одиночество въелось в его кожу вместе с табачным дымом и ромом.

Он не делает лишних движений, не говорит лишних слов, собака кладет голову к нему на колени и молчит, все обездвижено, все обеззвучено, но в этом кроется какая-то невидимая нежность. Обычная парковка, кто-то чинит моторы, наивные надписи на стенах, букет цветов в руках…

Я задаю дурацкий вопрос, нравится ли ему эта работа. «Нравится? – переспрашивает он. – Да как сказать, я об этом никогда не задумывался. Тут ничего не надо делать, только быть ответственным».

Быть ответственным значит – просто быть, сидеть целый день на стуле, видимо, это и есть секрет долголетия – ты никуда не спешишь, все вещи происходят в свое время, мир меняется, и, возможно, рвется на части, а ты спокойно сидишь, зарабатываешь на хлеб тем, что тебе принадлежит какая-то там ответственность, и тебе никуда больше не надо, и любимая собака кладет голову тебе на колено. Прямо как в истории с Понтием Пилатом, когда он завис в вечности наедине со своим верным псом. После того, как ты распял Христа, тебя уже ничто не может взволновать. Кто знает, может быть, мой старик тоже в чем-то таком виновен?

«Моя жизнь была о-очень грустной», – снова начал он отвечать на мой вопрос и надолго замолчал. Мы сидим у него дома, в двух кварталах от парковки. Как-то само собой получилось, что мы перешли сюда, чтобы поговорить, а точнее, помолчать. Я пью крепкий черный кофе, он – ром. Это было похоже на то, как начинаются любовные романы в духе фильмов Франсуа Озона или Ким-ки-дука, и мне стало немного забавно – я и восьмидесятилетний черный как уголь старик, впитавший пустоту отсутствия времени, почти ровесник Фиделя, но из совершенно другой сказки. Мне это кажется атмосферным и захватывающим, будто я попала в другое кино, где я – всего лишь актер, а есть еще невидимые мне режиссер и зрители, но не исключено, что все они – тоже я, в одном лице, все это кружит меня, качает по волнам и не позволяет остановиться, хочется заглянуть вперед, чтобы узнать, что же дальше, и… сделать из этого потрясающую историю.

Было слишком поздно и до дома моего друга Ганди – слишком далеко, остальные же «друзья» по хоспиталитиклубу оказались просто содержателями частных гостиниц, а мне хотелось настоящей кубинской атмосферы.

В итоге старик предложил, чтобы я ночевала в комнате наверху, а сам он останется внизу, на узком красном диване. Наверху маленькая уютная спальня, потолок скошен под чердачную крышу. В углу стоит алтарь сантерии. Слишком невероятно и похоже на сон. На постели вместо простыни – клеенка. Я испытываю смешанное чувство отвращения и эйфории от необычной обстановки. Неужели старик действительно мочится в постель?

Вокруг – странные запахи. Но ни одного, который напоминал бы о болезненной старости и разложении. Одинокому старику трудно следить за собой, но этот следит.

– В чем ваш секрет долголетия? – спросила я.

– В том, что я курю и пью, но в меру, а главное – что я моюсь каждый день.

Наутро оказалось, что в доме живет еще один пес. Он все время закрыт на балконе и, в отличие от Ниньи, «полная бездарь». Старик открывает балкон, сует туда миску с едой и снова закрывает дверь, не обращая внимания на обезумевшего от радости щенка. Пес привязан какой-то старой веревкой, от любого рывка она больно сдавливает ему горло, отчего он еще сильнее визжит, и получается такое бурное проявление чувств, от восторга до отчаяния. Теперь бедное существо опять будет сидеть взаперти, в узкой клетке балкона, а старик спокойно пойдет туда, где на полной свободе бегает Нинья. Он будет подзывать ее, медленно гладить целый день, сидя на стуле, кидать ей лучшие сладости, которые изредка покупает себе.

Меня поразила его безжалостность. То хладнокровие, с которым он проявляет самую душевную ласку и самую неоправданную жестокость.

– Почему? – спрашиваю.

– Что – почему?

– Почему вы держите бедного пса на балконе?

– Потому что не люблю, когда собака в доме, – невозмутимо отвечает он.

Я осталась у него еще на несколько дней. Отчасти потому, что мне было так удобно – ночевать в центре Гаваны. И еще для того, чтобы с помощью фотографий рассказать историю этого старика. Передать ту грусть в глазах, о которой не знает он сам.

Он совсем не обращал внимания на щелчки фотоаппарата, как бы часто они ни звучали, может быть, потому что был глуховат. В любом случае он оказался идеальным объектом для съемки.

Старик водил меня по городскому центру, покупал мне мягкую туалетную бумагу за доллары, а сам по-прежнему пользовался старыми газетами, чистил для меня сладкие апельсины, которые приносил каждый день с рынка, но при этом был ко мне совершенно равнодушен. Я в его жизни была чем-то средним между избалованной Ниньей и тем щенком на балконе.

А я продолжаю по вечерам возвращаться в его дом, принюхиваться к странным запахам, по вечерам кивать на его монологи, из которых понимаю не больше десяти процентов.

Он рассказывал про свою жизнь. У него было много женщин. Самая любимая из них уже мертва, и он никогда ее не забудет. Все остальные – либо ушли от него, либо он бросил их, и большинство из них тоже мертвы. И почти все его дети умерли, а те, что остались, живут в других частях города, и старик не желает их навещать. Он хочет быть один, ему нравится его бесконечное одиночество, он почти упивается им. В его жизни было слишком много всего, и теперь он создал пустоту и рад оказаться в ней. Он смахивает пыль со старых портретов и показывает их мне: «Эта дочка умерла от рака, когда ей было 44, этот сын погиб в драке…» Он говорит об этом отстраненно, будто пересказывает сюжет давно виденного фильма, названия которого уже не помнит.

Однажды рано утром я спустилась в туалет в одних трусах и майке, думая, что старик еще спит. Мне было очень плохо: одновременно у меня болело горло, обгорела на солнце кожа, случился понос от какой-то неправильной еды и начались месячные. Мне было так плохо, что я даже не понимала, жива я или нет.

Старик хриплым голосом окликнул меня с постели, попросил подойти, потом ближе, еще ближе… Когда он потянул ко мне руки, я завопила и отскочила. Так нелепо и неожиданно – до сих пор не могу поверить, что это было на самом деле. В тот день я ушла, и случилось так, что больше я не появлялась в его доме. А теперь поняла, что не помню точно, как его зовут. Он произносил что-то типа Хосевьен, но мне кажется, нет такого имени. Даже Word подчеркивает.

Старуха. Ночью я возвращалась после бесплодного посещения кабаре. Расплатившись с таксистом, дернула дверь подъезда старика, у которого в то время жила. Заперто. Наверное, старик уснул, не дождавшись меня, а дверь закрыли соседи. И я снова подумала: вещи могут идти так, а могут и совсем по-другому… И решила пробраться через соседский балкон.

Зашла в соседний подъезд, поднялась по узкой вонючей лестнице в лучших диккенсовских традициях. После того как я неудачно вломилась в самодельную комнатенку, отгороженную от лестничной площадки ободранной фанерой, где прямо на полу спали какие-то странные люди, где меня облаял какой-то облезлый Пушок и где в помине не было балкона, я все-таки предпочла не отступать и сделать вторую попытку.

Выше этажом сквозь дверные щели я увидела, что в комнате горит свет (в два часа ночи). Оттуда же доносились звуки, которые я слышала еще на улице. Сначала я подумала, что это обрывки телесериала – непонятные стоны, всхлипывания и причитания с преувеличенно театральной интонацией.

Постучала – и сама испугалась. Но это был единственный ход на балкон к старику, где я могла как-то доночевать остаток ночи. Хотя мне было уже все равно.

После моего стука истерично-самозабвенное пение на секунду приумолкло, а затем раздались недовольные возгласы. Я испугалась. Ожидала как минимум классической сковороды по морде. Или резко распахнувшейся двери и появления хозяйки с револьвером в руке. Хотя нет, на Кубе не бывает револьверов.

Открывает мне старая тощая негритянка, накачанная ромом, очень черная и сморщенная, почти без зубов, сиськи на пузе. Я не знаю, как себя вести и что теперь будет. Наверное, она ожидала соседей, в очередной раз жалующихся на шум. Была готова к схватке. Но, увидев меня, остолбенела и тоже не знала, как себя вести.

Я на своем ужасном испанском пытаюсь объяснить: вот мол, закрыто, нет ключа, можно через ваш балкон?..

– А-а, – медленно начинает понимать она. – Италия!

– Си, си, – говорю. – Италия, Италия. Можно на балкон?

И, не дожидаясь ответа, осторожно вхожу.

– Италия! – радостно кричит она, смакуя это слово на разные лады. – Италия!!

– Но, – говорю. – Но Италия. Руссия.

Но полоумная старуха не слышит и почти приплясывает: «Италия! Италия!». Никак невозможно было ее разубедить.

Я вышла на балкон и замялась. Нужно быть как минимум Тарзаном, чтобы проделать такой маневр. А я не Тарзан.

Не Тарзан я, а маленькая девочка, увешанная фотоаппаратурой.

Решаю оттянуть время.

– Можно сделать у вас одну фотографию? – спрашиваю, уже на самом деле заинтересовавшись алтарем. И достаю камеру.

Когда я начала снимать, старуха закричала: «Пелликула!»

Я думала: ну вот, сейчас точно врежет чем-нибудь тяжелым по башке, но она продолжала упоенно вопить: «Пелликула! Пелликула!». Вообразила, что про нее будут снимать фильм.

– Но пелликула, – говорю. – Фото.

Она не слушала.

– Как ты хочешь снять меня? Так? Так? – и стала принимать карикатурно-сексуальные позы. Вероятно, подумала, что я снимаю порнофильм, а она в нем главная звезда.

Не объясняю ничего, просто снимаю – ее и все вокруг. Старуха сама разыгрывает передо мной спектакль одного актера. Хватает раздолбанную гитару, где недостает половины струн. Начинает бренчать и завывать. Затем бросает гитару и позирует на постели.

– Ллувия! – кричит она. – Ллувия, ты хочешь меня? Ты хочешь мое тело?

Дело в том, что глагол querer в испанском имеет много значений. Но я поняла ее именно так.

Я с любопытством и жалостью смотрю на ее жидкую грудь, на белые большие трусы, натянутые выше пупка, – в комнате, заваленной одеждой и ритуальными предметами, в комнате, где старых уродливых кепок и кроссовок больше, чем старухе лет. Должно быть, когда-то она все это барахло продавала.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю, чтобы как-то ее отвлечь.

– Пятьдесят семь, – говорит она. Думаю, она была не очень честна.

– Где ты работаешь?

– Нигде.

– А это что?

– Одежда. Плохая.

Во время этой бессмысленной игры в вопросы и ответы я вдруг почувствовала, что она готова подчиниться любому моему слову.

– Ты эспиритуалистка? – спрашиваю наконец.

– Да.

– Я бы хотела… мм.. увидеть обряды, какие-то ритуалы, что ли…

Она обрадовалась, что я попросила хоть что-то, схватила огромный барабан и начала изо всех сил греметь прямо у меня над ухом.

Я снимала, а про себя думала: хоть я и падаю от усталости, но должна снимать до последнего про судьбу несчастной женщины, чокнутой старухи, афрокубинской шаманки.

Но я была уже слишком измотана.

– А сейчас я хочу передохнуть немного, – объявляю. Пан или пропал, ночевать все равно негде.

И старуха с готовностью бросает барабан и бежит в другую комнату стелить мне постель.

Я укладываюсь на матрасик, накрытый простынкой, и чувствую, как подступает сон, но тут старуха сбрасывает одежду и прыгает ко мне – так же радостно, как ныряют со скалы в море в первый день купального сезона.

– Лувия! Л-лувия! – стонет она театрально.

О нет, что мне еще предстоит пережить в эту ночь?

– Ты что, лесбиянка? – говорю. Но она, видимо, не знает такого слова.

– У тебя нет мужчины?

– Нет, Лувия, нет.

– И детей?

– Нет, также нет.

И она продолжает карабкаться мне в постель. Это при том, что мы уже договорились, что я сплю в этой, а она в соседней комнате.

– Ну нет, – говорю. – Я сплю здесь, ты спишь там. Я здесь, ты там. – Кажется, такая реплика была в любимом фильме моего детства «Бетховен». Только там герой обращался к собаке.

Старуха с собачьей покорностью встает и уходит в другую комнату… где берет гитару и снова начинает завывать. Потом берет свой безумный барабан и гремит на нем долго и нудно. Я думаю: «Наверно, все это слышит сейчас мой старик, до которого я так и не дошла. Наверно, он хорошо знает свою чокнутую соседку. Может, это из-за него она свихнулась?»

Не обращая внимания на шум, понемногу засыпаю. Как вдруг она открывает дверь и спрашивает: «Лувия?»

– У, – сонно отзываюсь на знакомое прозвище. Что оно значит, я не понимаю.

– Кофе?

– Но, грасыас. («Нет, спасибо».)

– Не хочешь кофе?

– Нет, нет.

Уходит. Гремит на барабане. И опять стучится ко мне:

– Лувия?

– У-у.

– Закрою окно.

Влезает на мою кровать, закрывает окно. Во мне лишь буддийское смирение: когда-нибудь это обязательно кончится.

– Иди спать, – говорю.

– Хорошо, иду спать, – эхом отзывается она и бормочет вдохновенно: «Италия. Италия…»

Потом снова врывается. Накрывает меня одеялом.

– Спасибо, – говорю. – Иди спать.

Потом еще одним одеялом…

Мне кажется, что так продолжалось всю ночь.

Когда я с утра попыталась разлепить веки, то обнаружила на себе четыре одеяла. Старуха сидела у моих ног и с готовностью сунула мне остывший кофе и неаппетитную коричневую стряпню на тарелочке.

Я взяла кофе. Он был налит в обрезанное донышко от стеклянной кока-кольной бутылки. От завтрака отказалась.

Черт, что я делала здесь? Снимала историю про поломанные женские судьбы? Или сама оказалась в капкане такой судьбы?

Я встала, еще раз оглядела длинный ряд кепок и прочий хлам, взяла свои вещи и направилась к выходу.

– Лувия, куда ты? – вскочила старуха.

– По делам.

– Когда ты вернешься?

– Может быть, сегодня вечером.

– Сегодня вечером! Сегодня вечером! Прощай, Лувия!

Я действительно вернулась после еще одной неудачной вылазки в развлекательные заведения. Услышав мой стук, старуха распахнула дверь и бросилась мне на шею. Сзади ехидно наблюдала из коридора кучка соседей.

Старуха уже была готова к концерту и тут же взялась за барабан. Стучала она ужасно плохо (или это национальный стиль?), каким-то неровным ритмом, плюс что-то пела и изгибалась. В комнате горел свет, балкон был открыт нараспашку, и за ней наблюдали люди с балкона напротив, через узкую улицу. Они смеялись над моей старухой, а она изредка поглядывала на них и жестами поясняла: «Вот видите, кого я привела. Я же вам говорила, что она существует. Я не врала».

В этот миг я чувствовала себя по меньшей мере Карлсоном, спустившимся с небес в дом наивного Малыша.

Я закрыла ставни, чтобы эти людишки перестали издеваться над женщиной и ее мифом, т.е. мной. Недостаток зрелищ в коммунистической стране делает толпу падкой на развлечения. Здесь глазеют на любое мало-мальски необычное событие, как на театральную постановку.

Лишь потом я заметила низенького мужчину, сидящего на диванчике. Когда старуха, подпрыгивая в экстазе со своей погремушкой, отворачивалась от нас, он делал мне знаки: мол, не принимай ее всерьез, оставь ее в покое.

Но старуха вовсю красовалась и стремилась только к тому, чтобы ее восприняли всерьез.

Мне уже хотелось плакать.

В перерыве между «композициями» я спросила у нее: «А кто это?», указывая на депрессивного мужчинку-сморчка.

– А, это так, – махнула она рукой.

– Муж?

– Нет, что ты.

– Любовник?

– Нет.

– Друг?

– Да. Просто друг.

Он сидел в углу и тихо переживал за нее, а может, за себя, а может, за целый мир.

Я ничего не сказала и ушла, и на этот раз она не стала меня удерживать. В голове моей еще долго звучало ее умоляющее «Ллувия», напоследок так и не произнесенное. «Пелликула» не была снята, старуха осталась со своими богами и кепками, но что еще я могла для нее сделать?

[Финал]

В последний день я вернулась к своему другу Ганди. Я была наполнена впечатлениями, которые толком не могла облечь в слова. У меня почти сформировались ясные мысли по поводу Кубы. Страна, где все бесплатно, – это неудачная попытка сделать всех равными, равно счастливыми. Фидель – демагог, заблудившийся в своих иллюзиях и мечтах. Мы прочли много антиутопий, и Куба – одна из них.

– Ты считаешь, что здесь все бесплатно? – спросил Ганди. – Да это просто страна, где никому не платят и всем бросают подачки. А я не хочу ничего бесплатного. Я хороший специалист, я преподаватель, платите мне хорошую зарплату, и я сам буду покупать то, что считаю нужным. И тогда я буду хотеть работать на вас. Я хочу платить за все, чем пользуюсь. Я хочу платить за автобус, потому что знаю, что он работает на топливе, что его корпус изнашивается, что водитель должен кормить семью. Я хочу покупать разные продукты, мне надоело есть рис с фасолью. Но это единственное, что можно купить здесь, на что государство установило фиксированные цены. Рыбу не достанешь ни за какие деньги, хотя мы живем у моря. Я не понимаю этой политики. Они пытаются контролировать все, но у них не получается ничего.

Несколько лет назад правительство было одержимо идеей одеть всех в униформу. Чтобы учителя носили одно, водители другое, сельхозрабочие – третье. Все учителя должны были носить одинаковые туфли. Что за бред, я хочу сам выбирать себе одежду! Если бы она была, я бы смог ее выбрать, но ее просто нет.

Потом государство решило дать народу холодильники. Очень дешево, кредит можешь выплачивать хоть двадцать лет. Но за этими холодильниками нужно было записываться в очередь, и они – всем одинаковые. У каждого кубинца теперь в доме стандартный холодильник. Даже у тех, кому гораздо больше нужна швейная или стиральная машина. Но в этом государстве нельзя выбирать.

Это называется социализм. Все для людей. Все, что отучает человека думать.

Таксист, один раз подвозящий туриста, зарабатывает больше, чем я за месяц – преподавая детям науки, на изучение которых потратил пять лет в вузе. Это просто смешно. Соотношение заработков здесь невероятное – если сравнивать с мировым уровнем. Это значит, что мы не можем купить ничего, привезенного из других стран.

Государству нужны люди с образованием. Оно дает это образование, но потом ты будешь обязан работать там, куда тебя направят. Два года после учебы ты должен проходить практику по распределению. В основном всех посылают работать учителями, даже тех, кто никогда не собирался учительствовать. Если бы они нормально платили преподавателям, такой проблемы бы не было.

Или два года назад они придумали тактику – находить тех, кто получил высшее образование, но работает на стороне, например в банке или в отеле, и предлагать им такую же зарплату, чтобы они работали в школе. Человек соглашается, но чувствует себя не на своем месте. Почему бы не платить столько же настоящим учителям?

Люди не хотят быть учителями, полицейскими, строителями. Поэтому дома разваливаются, учителя уходят на целый урок поболтать с коллегами, оставляя учеников беситься, как им вздумается. С полицейскими – особая беда. Полицейских никто не уважает. Прямо на улице им могут кричать: «Эй, деревенщина!» Потому что все они – выходцы из деревни. Для них это способ легально перебраться в город. Но они не знают городских условий, городской жизни. И как они могут быть стражами порядка, которого не понимают?

Мне не нравится, что у нас ограничивают свободу передвижения. Я хочу поехать в другую страну, но для этого нужно получить разрешение на выезд, что мало кому удается. И даже в своей стране ты не можешь переезжать из одного города в другой. Ты как бы на всю жизнь приписан к родному городу или селу. Приехать, например, из Сантьяго в Гавану, чтобы тут найти работу, – уже нелегально. Меня пока устраивает Гавана, но не устраивает сама мысль, что я не могу отсюда уехать.

Выйти на митинг тоже невозможно. Просто написать статью и подать ее в газету – немыслимо. Даже какую-то художественную акцию провести – очень затруднительно, если это не связано с революционной пропагандой.

Все преимущества при поступлении в учебные заведения и приеме на работу отдаются партийным активистам или детям партработников.

Это все называется социализмом, этот грандиозный миф, страна, придуманная одним человеком. Но Фидель стар и болен, почти не появляется на людях, и поговаривают, что он одной ногой в могиле.

Старик был умен, потому что сразу после революции дал всем недовольным иммигрировать в США, а США их приняли. Остались только те, кто верит в режим, или боится его, или терпит, потому что любит свою страну и хочет остаться в ней.

Сейчас пока никто не протестует. Критиковать режим здесь опасаются не только в разговорах, но и в мыслях. Поэтому тебе показалось, что все так искренне любят Фиделя. Просто недовольство вытеснено на уровень подсознания.

Молодежь ждет, что ее проблемы решатся, когда произойдут глобальные перемены в стране и мире.

Что Рауль с Обамой придут к какой-то договоренности, что американцы смягчат эмбарго, а Рауль даст кубинцам больше свободы.

Я не знаю, будет ли это так легко, как об этом все рассуждают. Мне бы не хотелось эмигрировать из своей страны, но и на открытый протест ни за что не пойду».

Ганди ответил на большинство вопросов, которые не давали мне покоя все это время. После этого мы с ним тепло прощались, и я ехала на такси в аэропорт.

Куба. Страна, где вечный вопрос: «Быть или не быть?» совершенно не актуален. Конечно, быть. Сквозь пятьдесят лет застоя и блокады, сквозь бедность и невежество, сквозь убогое однообразие еды и одежды, под музыку сальсы и регги-тона, под гул старинного автомобиля продирается однозначное и простое: «Быть».

Ради этого я и стремилась сюда. Я решила свою головоломку. Я встретила именно этих людей, побывала именно в этих местах и столкнулась именно с такими ситуациями. Я ставила себе задачей снять большой фотопроект, но это было всего лишь нитью, связующим звеном приключений, которые были важны сами по себе.

Я не могу сделать однозначных выводов о пользе или вреде социализма. Но если он не делает людей счастливее, то какого черта он нужен?

Я уезжала назад, почти проклиная эту бедность, это безумие и спокойствие, надоевшие слова «энтонсес» и «оисте» («значит» и «слышала?»), неизменное «Ке линда!» («Какая красавица!»), которое слышишь на каждом углу от сальных мужчин.

Я почти возненавидела ежедневные нелепые трудности (смывать унитаз из ковшика, полдня тратить на поиск телефона-автомата, Интернет за шесть долларов, еда только по спискам или в специальных лавочках с иностранными товарами…) Дедушка Фидель вместе с Че смотрел с каждого плаката, и его странный греческий нос с горбинкой выдавал в нем типа с неуравновешенным характером. Я радовалась, что Че погиб вовремя, не успев дожить до безнадежных двухтысячных и увидеть все это.

Все кубинские мифы, популярные в России, оказались полной чепухой. Здесь нет наркотиков и наркоманов, так что те, кто намекал, что я еду курить травку, сильно заблуждались. Здесь совсем не так много настоящих «кайфовых» чуваков – растаманов и модной прогрессивной молодежи. Ничего слишком экзотического – просто пиво, дискотеки и стремление к примитивной сексуальности во внешнем облике.

Я не вижу никакого смысла в песнях, которые поются в России о Кубе:

«А на моих ботинках до сих пор кубинский песок. Они не знают, каким вкусным может быть снег».

«Закрою глаза и вижу – золотой песок Варадеро»

Песок – это только полоска пляжа, хрустящая корочка длинного острова-пирожка. Добраться до начинки, кажется, никому из нас не удалось.

Я нашла кубинцев сильно подавленными, но все же неунывающими ребятами. Если бы не их оптимизм, здесь было бы слишком похоже на Россию.

Я прилетела на другой конец земли, чтобы увидеть свою собственную страну, но словно в кривом зеркале.

Куба уже стоит на пороге чего-то, но это что-то все никак не наступит. Я переняла у этой страны ощущение долгого, но не тягостного ожидания. «Мы будем ждать, и новые вещи сами придут к нам, а пока мы ждем, мы будем играть в домино у двери дома, качаться в креслах-качалках, слушать музыку из старого радиоприемника, ходить на дискотеки, готовить простую еду, флиртовать…» Спокойные и доброжелательные, без всякой агрессии, кубинцы показались мне чудесным народом.

Я буду скучать по этому легкому отношению к миру и к себе.

Я унесу с собой кусочек Кубы, но очень скоро он растворится в другой среде, от него не останется и следа. А я снова буду слышать дурацкие мифы про несуществующую Кубу. Н

о Куба – она есть.

Она существует, и это единственное, что мне удалось неопровержимо доказать за всю поездку.

Куба есть, и она даже более чем рядом.

Так я думала, садясь на самолет. Семья Матео опять провожала меня, и мне была трогательна их забота. Трудно ожидать чего-то подобного от почти незнакомых людей в России.

В самолете из Парижа в Москву мне удалось побеседовать на русском, и я отметила у себя новый смешной кубинский акцент. Мы говорили о ценах на билеты, о свинстве авиакомпаний, странном поведении французов и пробках на дорогах. Я совсем разучилась говорить по-русски, и мне даже не хотелось вспоминать.

Мне представлялось, что более живого и настоящего мира, чем там, на Кубе, просто не существует.

А потом – под резиной моих кедов захрустел свежий мартовский снежок.

Здравствуй, моя унылая родина. Не такая уж ты и близкая, как кажется на первый взгляд…

PS.

Автор благодарит за помощь Матео, Йисер, Викторию, Ольгу, Иябо, Рамона, Марселино, Мигеля, Фиделя, Ганди и всех своих кубинских друзей.

Отдельное спасибо друзьям, принимавшим участие в создании книжки, – Антонио М. и Анне Прокофьевой.

Связаться с автором, описать свои впечатления и указать на неточности можно по электронной почте: popovaira@yandex.ru

[ Назад ]